«Три дня я ждал разрешения наставника, чтобы навестить сестру в реанимации»

История казахстанца, который пять лет провёл в закрытой религиозной группе, разорвал связи с семьёй и лишился почти всего — и о том, как удалось выйти. Имя героя изменено по его просьбе.

Марату 34 года. Семь лет назад он ушёл из дома с рюкзаком и запиской для родителей: «Не ищите, я наконец обрёл смысл». Следующие пять лет он провёл в закрытой общине, которая называла себя «путём пробуждённых» и внешне не имела ничего общего с привычным образом секты — никаких мантий, никакого лидера-«гуру» на сцене, только семинары про осознанность, тёплые объятия и постепенно сжимающееся кольцо изоляции. Сегодня Марат живёт в другом городе, раз в неделю ходит к психотерапевту и только год назад снова начал разговаривать с матерью. «Адаспа» поговорила с ним о том, как обычный, по его собственным словам, «нормальный парень с работой и девушкой» оказался человеком без имени, без денег и почти без памяти о том, кем он был раньше.

— С чего всё началось? Обычно ведь не приходят в секту специально.

Конечно, не приходят. Я вообще не искал религию. Мне было 26, я только что расстался с девушкой, работа бесила, с родителями были обычные счёты, которые почему-то не заканчивались и в двадцать шесть. Я был просто уставшим и одиноким человеком — а это, как я потом понял, идеальное состояние для того, чтобы тебя «нашли».

Меня позвали на бесплатный семинар «про осознанность» — знакомая с работы сказала, что там классные люди и вообще «мозги на место ставят». Я пошёл от скуки. Там со мной час разговаривал человек, который слушал меня так, как, кажется, никто и никогда. Не перебивал, не советовал, не спешил. Просто смотрел в глаза и кивал. Это называется «лавбомбинг» — бомбардировка любовью, — но тогда я об этом термине и не слышал. Я просто впервые за долгое время почувствовал себя важным.

— И затянуло сразу?

Не сразу, но быстро. Меня стали звать на встречи чаще. Там правда было тепло — общие ужины, объятия, все называли друг друга «братьями» и «сёстрами», хвалили за любую мелочь. У меня будто появилась вторая семья — та, что не критикует, не сравнивает, не требует ничего взамен. Так, по крайней мере, казалось первые месяцы.

Параллельно начались «учения». Сначала это звучало как обычная духовная философия — про эго, про иллюзии, про то, что боль в жизни от «непробуждённости». Но постепенно появилась и другая тема: что мир снаружи общины токсичен, что родители и старые друзья «удерживают тебя в низких вибрациях», что настоящий рост возможен только внутри группы.

— Как это переросло в разрыв с семьёй?

Постепенно, слоями. Сначала мне просто советовали «меньше энергии тратить» на созвоны с мамой, потому что после них я «просаживался» — а я и правда чувствовал себя хуже, ведь мама, естественно, спрашивала, что за секту я нашёл, и мы ссорились. Наставники это использовали: смотри, снова конфликт, снова тебя тянут вниз, тебе нужно защитить своё пространство.

Дальше — больше. Мне сказали, что моя привязанность к семье — это «непроработанная травма», что я цепляюсь за одобрение родителей вместо того, чтобы найти опору в себе и в общине. Я стал реже звонить. Потом перестал совсем. В какой-то момент сменил номер телефона — объяснили, что старый номер «тянет за собой старые связи и энергии». Сейчас это звучит абсурдно, тогда — как забота о моём же благе.

— А деньги, работа, вещи — тоже часть этого процесса?

Да, и это, мне кажется, недооценивают. Разрыв с семьёй — это не только эмоции, это ещё и физическая изоляция от ресурсов. Меня постепенно убедили, что моя офисная работа — это «служение системе», а не себе. Я уволился и стал работать в проектах общины почти бесплатно, «за рост». Квартиру, которую снимал, оставил, переехал в общий дом. Накопления — а у меня было отложено прилично — «пожертвовал» на строительство нашего центра. Мне не приказывали это сделать напрямую. Просто вокруг постоянно рассказывали истории о том, как кто-то отдал всё и после этого его жизнь чудесным образом наладилась. Ты сам, добровольно, хочешь быть таким же.

— В какой момент вы перестали быть собой, как вам кажется?

Сложно назвать одну точку. Но помню момент, когда мне дали новое духовное имя, и я перестал откликаться на старое. Помню, как перестал сомневаться вслух — потому что сомнения назывались «голосом эго» и вызывали не наказание, а нечто похуже: мягкое, ласковое разочарование группы. «Мы за тебя переживаем». Это страшнее любого крика. Я начал редактировать себя ещё до того, как что-то скажу.

Года через два я уже почти не помнил, что любил до общины. Какую музыку слушал, о чём мечтал в двадцать лет. Всё это было объявлено «прошлой, ложной личностью».

— Что стало переломным моментом?

У моей младшей сестры родился ребёнок раньше срока, были осложнения. Мама писала мне — не в общину, а на почту, которую я, к счастью, не удалил. Я узнал об этом с опозданием на неделю, потому что почту почти не проверял. И тогда что-то во мне сломалось: я не смог поехать сразу, потому что «нужно было согласовать с наставником», а согласование заняло три дня. Три дня я, взрослый мужчина, ждал разрешения навестить сестру в реанимации. В этот момент я как будто со стороны увидел, во что превратился.

— Уйти было легко после такого осознания?

Нет, физически ушёл я не сразу — ещё месяцев пять. Страшно было потерять единственных людей, которые у меня, как мне казалось, остались. Плюс работало чувство вины и стыда: как я объясню родным, что натворил за пять лет. Мне казалось, я разрушил всё и назад пути нет.

Ушёл я в итоге не героически, а буднично: собрал вещи, пока не было наставника, и уехал на автобусе в другой город к дальнему родственнику. Ни разборок, ни драмы. Просто исчез — второй раз в жизни, только теперь в другую сторону.

— Как проходило восстановление?

Тяжело и до сих пор не закончено. Первый год я почти не мог принимать решения — даже что съесть на завтрак, потому что пять лет за меня решали, что мне полезно. Пришлось заново учиться доверять своим ощущениям, а не искать одобрения группы, которой больше нет.

С терапевтом мы много говорили именно про механику — как работает контроль через любовь и стыд, а не через угрозы. Это помогло не столько «простить себя», сколько перестать считать себя дураком. Я не был слабым — я был человеком в уязвимом состоянии, на которого сработала очень отточенная технология.

— Как сложились отношения с семьёй сейчас?

Медленно. Мама сначала не могла простить мне эти годы молчания — и это тоже нормально, я не жду, что всё забудется. Первый разговор после четырёх лет тишины длился двадцать минут и весь состоял из молчания и слёз, не слов. Сейчас созваниваемся раз в неделю. Я всё ещё не готов рассказывать в подробностях, что там происходило — иногда это возвращает слишком многое. Но мы снова семья, просто с трещиной, которая, наверное, никогда полностью не затянется.

— Что бы вы сказали человеку, который узнаёт в вашей истории кого-то из близких?

Не спорьте о доктрине — это тупик, вас туда и заманивают. Говорите не про идеи, а про человека: что вы скучаете, что дверь открыта, что вы любите его без всяких условий, даже если он их сейчас не понимает. Именно это в итоге и сработало со мной — не аргументы, а то, что мама ни разу не перестала писать, даже когда я не отвечал годами. Изоляция держится на убеждении, что снаружи тебя больше никто не ждёт. Если хотя бы одна ниточка наружу не рвётся — есть за что зацепиться, когда наступит момент.

Если вам или вашим близким кажется, что вы попали в организацию с признаками психологического давления, изоляции от родных или финансовой эксплуатации под видом духовного роста, — с этим не обязательно справляться в одиночку: помощь могут оказать психологи, специализирующиеся на последствиях культового и деструктивного влияния.